Американские
"университеты" русского хирурга
O своем профессиональном и жизненном пути - от отличника Саратовского
мединститута до практикующего хирурга, успешно работающего в
Америке - рассказывает хирург Михаил Львович Клячкин.
Я вышел из врачебной семьи, представляя
(наряду с моей старшей сестрой) четвертое (и, по-видимому,
последнее) поколение врачей семьи Клячкиных. К 1917 году,
мой прадед, который в основном занимался вопросами организации
здравоохранения, дослужился до действительного статского советника
(выше этого некрещеных евреев не допускали). Как многие интеллигенты,
он принял революцию и служил начальником службы здравоохранения
в Томске. Он также был одним из основателей Томского Медицинского
Института и преподавал там Латынь. Написанный им учебник Латинского
языка, переиздавался 4 раза до Великой Отечествнной войны.
По нему учились студенты медицинских институтов всего довоенного
Союза. По какому-то случайному стечению обстоятельств прадед
умер своей смертью в 1930 году. Мой дед закончил Томский мединститут
перед самой революцией, учился хирургии, применение которой
он нашел будучи начальником санитарного поезда Колчаковской
Армии, отступавшей на Восток. Здесь он встретил свою будущую
жену, которая была в первом женском выпуске медицинского факультета
Юрьевского Университета и была акушером-гинекологом по специальности.
У них впоследствие родились два сына погодки. Один из них,
мой отец, стал военным врачом и профессором терапии, другой,
мой дядя, стал известным хирургом-онкологом в Кемерове. Мой
дед был репрессирован в 1933 году и погиб в лагерном сыпнотифозном
бараке, заразившись от своих пациентов-лагерников. Полностью
посмертно реабилитирован в 1989 году. У меня не было никакого
выбора: я должен был стать врачом, как, впрочем, и моя старшая
сестра, которая сейчас работает в Москве доцентом на кафедре
терапии института усовершенствования врачей.
|
|
Caратов, 1976 год. В операционной Больницы
Скорой Медицинской Помощи,
я - студент 4-го курса на дежурстве.
|
Школу
я закончил с золотой медалью и поступил в Саратовский мединститут
в 1972 г. Занимался научной кружковской работой с первого курса
на кафедре оперативной хирургии, где заведущим был мой первый
учитель профессор Исаак Леонтьевич Иоффе, прекрасный техник,
с опытом военного хирурга. Я проводил вечера и выходные в экспериментальной
операционной, куда мы притаскивали отловленных нами же бездомных
собак и оперировали на них все, что только можно было (нынешние
защитники прав животных, пожалуй, линчевали бы нас публично…).
После окончания 3-го курса я перешел в кружок при кафедре госпитальной
хирургии лечебного факультета, где заведующей была профессор
Галина Николаевна Захарова, которая сыграла ключевую роль в
моем становлении как хирурга.Свою первую аппендэктомию я сделал
в самом начале 4-го курса и к окончанию института имел "опыт"
более 100 "самостоятельных" операций. У меня также
были публикации в том числе и в журнале "Хирургия"
по проблемам вазоренальной гипертензии. Я закончил Саратовский
мединститут в 1978 году с отличием. На самом деле, у меня не
было ни одной даже четверки, ни по одному предмету в течение
всех 6 лет учебы в институте. Ленинской стипендии (помните еще
о такой), мне не дали, так как я не был (и не собирался быть)
членом КПСС. Но такая стипендия полагалась - одна на курс. На
меня махнули рукой, второго круглого отличника не нашлось, и
дали эту стипендию одной девочке, которая играла на скрипке,
и ей пришлось "пересдавать" три предмета с 1-2-го
курса, чтобы соответствовать...
Потом была клиническая ординатура (1978-1980 гг). Кто-то из
старших хирургов посоветовал мне вести дневник своей повседневной
хирургической работы. Когда остаешься один на один с чистым
листом бумаги (теперь бы это был пустой экран компьютера), то
появляется возможность проанализировать в спокойной обстановке,
что и как было, пережить неудачи, оценить успехи, проанализировать
и то и другое, и решить, что нужно делать, чтобы работать лучше
и добиваться большей эффективности и лучших результатов. Основной
закон - не врать! |
|
Я-таки начал вести этот дневник, но больше чем на первый год
ординатуры меня не хватило: то ли времени не было, то ли поставленные
выше цели не оказались реальными, честно скажу, не помню, но
со временем дневник превратился в тетрадь, куда я заносил все
свои операции с краткими комментариями и обязательными ближайшими,
и если возможно, отдаленными результатами - и то хорошо. Я привез
эти тетради в Штаты, и недавно наткнулся на них в очередной
раз перебирая завалы бумаг. Без комментариев приведу часть своего
дневника, посвященную аппендэктомии при "голубом отростке":
"26 Сентября 1978 г. Начну с неприятности, ибо я сейчас
нахожусь полностью в ее власти. Позавчера прооперировал на дежурстве
девочку, студентку (...) института, 19 лет. Чтобы все понять,
надо видеть эту девочку: довольно симпатичная (про таких говорят
"смазливая"), несколько экзальтированная: томные глаза
и голос, интонация нараспев, розовые щеки - все это создает
определенный колорит. Короче, понять у нее что-либо было невозможно.
Если ее не слушать, а только осматривать и щупать живот - 100%
острый аппендицит. Если же начать вникать в то, что она рассказывает
- сомнений не оберешься: сальпинго-оофорит в анамнезе, начало
болей с низа живота, цистит, иррадиация болей в поясницу, т.е.
полный ералаш и скорее всего у нее гинекология. В.А. {первый
хирург бригады и мой первый ментор в Хирургии} сосватал мне
эту операцию, хотя сам стоял рядом, а ассистировать поставил
парня, который, по-видимому, первый раз мылся (на операцию).
Начало операции не предвещало неприятностей: доступ был отличный,
слепая кишка вывелась в рану легко, аппендикс нашел сразу, но
... он был "голубой". И тут началось! |
Саратов, 1979 год. Сложная аппендэктомия
(ординатор первого года). |
|
Доктор (кличка В.А.) велел его удалить: сначала на брыжеечке
порвалась лигатура, затем мой помощник десерозировал слепую
кишку на довольно большом протяжении (пришлось ушивать), потом,
после осмотра терминального отдела ileum, долго не мог заправить
кишки в живот, затем плохо ушил брюшину (до сих пор не уверен,
ушил ли ее вообще - ужас!), и, наконец, со злости не стал перевязывать
сосуды в подкожке, за что был наказан длительным кровотечением,
а потом и промокающими повязками после операции. Как надо, черт
побери, бояться этих "голубых" отростков. Теперь может
быть что угодно: сегодня ... была температура 38 градусов, пальпируется
инфильтрат в ране. Хорошо бы только развалилась рана. А если
- хуже? Вообще надо быть готовым ко всему. Страшновато..."
У больной на 7-й день выпустили подкожную гематому, выписана
на 15-й день с раной, зажившей первичным натяжением, а через
месяц поступила опять с такими же болями и после долгого обследования
нефроптоз был диагностирован...
Затем я поступил в аспирантуру (1980-83 гг) на той же кафедре,
в результате которой я подготовил и защитил диссертацию по диагностике
обратимости ишемии при травме магистральных сосудов конечностей.
Одним из моих оппонентов был зав. Кафедрой факультетской хирургии
Куйбышевского мединститута профессор Георгий Львович Ратнер
(бывший шеф Гены Слуцкера - мир-то тесен: мой отец и Генина
мама были сокурсниками в Ашхабадском мединституте в 1940-х годах
и остались друзьями на всю жизнь). ГЛ прибыл в Саратов со своей
новой и очень молодой женой, бывшей студенткой, а в то время
- ординатором его кафедры (этот союз не принес много счастья
заслуженному хирургу и очень мудрому, но не в любви, человеку).
После банкета, я был немного "подшафэ", и провожая
профессора с молодой женой в люксовый номер лучшей тогда в Саратове
гостиницы "Волга", начал клясться ему (не я - первый,
не я - последний, не правда ли?), что завтра же сажусь за докторскую.
Помню как сейчас, мы стояли в лифте, он очень недвусмысленно
обнимая свою пассию, посмотрел на меня, а потом на нее, и сказал:
"Миша, в этой жизни есть столько всего интересного помимо
диссертаций и науки, проснись завтра утром и оглянись кругом,
может, что и приметишь" и как-то уж больно выразительно
посмотрел на мою жену Татьяну, которая тоже была со мной. Я
долго думал, что же это он такое хотел этим сказать. Тогда мой
воспаленный мозг не придумал ничего лучшего, чем: "Диссертация
твоя - дерьмо, даже несмотря на тот факт, что я дал тебе хороший
отзыв; в науке ты все равно ничего не добьешься, так что получай
удовольствие от жизни, все равно ты больше ни на что не способен!".
Время показало, что я был и прав и не прав. Моя диссертация
и правда дерьмо - никогда никаких солидных ссылок на свою работу
я не видел, кроме упоминания вкупе с другими подобными работами.
Работа была клинико-экспериментальная, так что опять дни в сосудистом
отделении, ведение групп студентов в операционной, а ночи и
выходные - в экспериментальной операционной. Дежурная бригада
хирургов с нетерпением ожидала окончания моих опытов на кроликах,
чтобы к ужину было прекрасное рагу из кроличьего мяса, только
ишемизированная конечность не использовалась для этой цели (я
слышу нарастающий рокот со стороны окопов групп защитников прав
животных, но что я мог поделать, если в то время в Саратове,
кроме пресловутого завтрака туриста ничего в продуктовых магазинах
купить было нельзя). С тех пор я на крольчатину не могу даже
смотреть. После этого я сначала получил полставки, а потом полную
ставку ассистента той же кафедры, где проработал последующие
9 лет до моего отъезда в Америку.
За это время я стал первым хирургом экстренной бригады больницы
Скорой медицинской помощи, хирургом высшей категории, организовал
и оснастил Лабораторию плазмафереза, практически руководил группой
ЦНИЛа по гравитационным методам коррекции реологических свойств
крови, выступал на многочисленных съездах и конференциях, опубликовал
более 50 печатных работ, "помог" написать кандидатские
диссертации 5 целевым аспирантам и претендентам (все успешно
защитились), закончил сбор материала на докторскую диссертацию,
окончание которой планировалось в декабре 1992 года (диссертация
была посвящена роли плазмафереза в лечении периферического атеросклероза).
Пять лет я был Секретарем Саратовского Общества Хирургов имени
С.И. Спасокукоцкого и благодаря этому был вхож во многие кабинеты
и общался со многими сильными мира сего (вернее того, впрочем,
некоторые из них все еще сильные мира сего). Моя шефиня, проф.
Захарова, тогдашний председатель Саратовского Общества Хирургов
была в друзьях с советской хирургической верхушкой, всюду таскала
меня с собой и представляла как будущего преемника на заведование
кафедрой и тд и тп. Я провел много времени в беседах с Борисом
Васильевичем Петровским (он приезжал в Саратов и я был приставлен
к нему и его жене). Он также давал внешний отзыв на мою кандидатскую.
Должен был давать Марат Дмитриевич Князев, тогдашний Заведующий
Сосудистой Хирургией в ВНЦХ, которого я тоже знал близко, но
который трагически погиб за несколько недель до моей защиты,
так и не подписав внешний отзыв. Многому научился у Николая
Николаевича Каншина, зав. отделом Склифа, вызов которого на
операцию нашего главного врача я организовал самолично. Бывал
и в кабинете Виктора Сергеевича Савельева, лично был знаком
с Владимиром Ивановичем Бураковским.
В начале 1991 года я получил приглашение в Штаты - поработать
год в научной лаборатории атеросклероза Duke University, Durham
North Carolina. Про то, как я уезжал - это отдельный рассказ...
В любом случае, 1 Августа 1991 года я оказался в Соединенных
Штатах Америки.
[ Продолжение >>> ]
©Клячкин М. Л.
Новый Хирургический
Архив |
|
|
